|
Голоменой царь
Во досюлишны-от веки, во которы-то
давношни леты, унёсло во пылко морьско голомё коць с кулояна. Било морё их
цетвёры воды, а на петой-от день тиха пала, погодьё. Омалталиссе кулояна,
гленули - тако лосо на мори, вода кротка, одаль каменна луда, а серёдка луды
трои полохола сидят - шолнцё, ветёр да мороз. Меж има котора идет: которой
из их большак на мори?
Увидали трои полохола кулоян-от, ко луды коць потташшили, оприколили, крицят:
- Сказывайте скоре, которой меж нама самой могутной на мори? Которого
нарецете, тот из нас на голомено царьство настанет.
Кулояна не долго меж собою поредили, да и ответ дёржат:
- Вы все трои могутны, а большак-от у вас один - ветёр. Он и есь голоменой
царь.
Тут мороз осердилссе, пал на кулоян, хотел застудить-заморозить.
А ветёр им:
- Не бойтиссё, я дуть не стану, дак мороз без ветру не порато морозлив.
Не стал дуть ветёр, мороз окротел, пошшипалл-пошшипал, да и оступилссе от
кулоян.
А тут шолнцё взъерилоссе, стало жгать да жарить.
А ветёр опеть затёшшат:
- Не бойтиссё, я подую, дак с ветерьём-от шолнцё не порато жарит.
Пал ветёр на лосо морё, шолнцё и оступилоссе. Ветром оттулило коць от
каменной луды. Поднели кулояна на поветёрь парус, да скорёхонько ко дому-то
и добежали.
А ветёр-от и взаболь на мори могутне всех - он-от над всема вёрьхову дёржжит.
Медвёть на кулиги
Летом насекла бабка в лесу дрофф,
да во костёр-от на кулиги их склала. Зимой бабка за тема дровама в лес
покатила. На кулигу-то въехала, гленула: на-ко, цего элако? На костру-от
медвёть сидит! Мырьё ко бабки поворотил, глазишша выкатил, пассь рашширил,
да как рёвкнет:
- Порато я иссь хоцю, а выть-от сама пришла.
А бабка ему отвецят:
- Я те не выть, да не павыть. Много-ле в бабки мяска-то, одно, быват, коссьё.
Не ешь мя, дак дам те крепышку на верьхосытку.
Медвёть-от согласилссе, свёрзилссе во сумёт:
- Забирай дрова!
А бабка скорёхонько полешка на цюнки склала, да домой свезла.
Топит бабка пецьку, обредню ведет, пироги пецёт. Да долго-ле коротко,
истопила все дрова, избу застудила, нать опеть в лес-от ехать.
Поехала бабка. Выёжжат ко кулиги, а медвёть на костру сидит. Мырьё ко бабки
поворотил, пассь рашширил да как рёвкнет:
- Порато иссь хоцю, а выть-от сама пришла.
А бабка ему отвецят:
- Я те не выть, да не павыть. Много-ле в бабки мяска-то, одно, быват, коссьё.
Не ешь мя, дак дам те ишша тёплышку на верьхосытку.
Медвёть-от согласилссе, сверзилссе во сумёт:
- Забирай дрова!
А бабка скорёхонько полешка на цюнки склала, да домой свезла.
Топит бабка пецьку, обредню ведет, пироги пецёт. Да долго-ле кротко,
истопила все дрова, избу застудила, нать опеть в лес-от ехать.
Поехала бабка. Выёжжат ко кулиги, а медвёть на костру сидит. Мырьё ко бабки
поворотил, пассь рашширил да как рёвкнет:
- Порато иссь хоцю, а выть-от сама пришла.
А бабка ему отвецят:
- Я те не выть, да не павыть. Много-ле в бабки мяска-то, одно, быват, коссьё.
Не ешь мя, дак дам те потомбалку на верьхосытку.
Медвёть-от согласилссе, сверзилссе во сумёт:
- Забирай дрова!
А бабка скорёхонько остатни полешка на цюнки склала, да весь костёр-то и
концилссе, дрофф нема. А медвёть во сумёту осталссе сидеть.
Топит бабка пецьку, обредню ведет, пироги пецёт. Долго-ле-коротко, серёдка
ноци цюет бабка, медвёть пришёл. Торкат во ободворенку:
- Отворяй бабка вороцця, порато иссь хоцю. Отдавай ме наперьво по обвету
крепышку.
А бабка отворять и не думат. Избяны вороцца ишша крепце затворила, вертушок
зацепила, да и отвецят:
- Крепко-крепко у мя вороцца запёрты, вот те и крепышка.
Медвёть ерицце:
- Отдавай тогды по обвету тёплышку.
А бабка на пецьку повалилассе да и крицит:
- Тепло-тепло у мя на пецьки, вот те и тёплышка.
Медвёдь ишша пушше ерицце:
- Отдавай тогды по обвету потомбалку. Не оддашь обветно, дак како потом
бабка в лес-от поедёшь? Я ведь съем тя.
А бабка отвецят:
- Потом бабка в лес не поедёт - дрова-то я все свезла. Вот те и потомбалка.
Медведь ишша поторкалссе, да порато вороцця у бабки крепки. Так и воротилссе
на лесну кулигу, со стыдом как с пирогом.
Как старикофф в лесы возили
Досёлишны-то люди своих старикофф
во голодно зимьё свозили на пусты лесы, да на морозно-то смертьё. Станет
новой старик-от худой да немошшной, повалят ево во прошшальны керёжа, да
свезут во тайбола, под елоцьё окомельё.
Вот во котору-то зиму стал отець сыну наказывать:
- Дедко наш порато немошшной, ницёво не малтат, ницёво варзат, ницёво не
цюет, свезем-ко ево на пусты лесы, под елоцьё окомельё.
Взели оне керёжа, повалили в их дедко, да на пусты-то лесы спокатили. А
сыну-то порато свово дедку стало жалко, нацял он оццю конацце:
- Тата, ведь не поцестьё дедушко-то в лесы везти, он ведь наш родитёль.
Оставим, быват, ево во своем-от дому?
А оцець сыну противицце:
- Дедко порато старой, худой, да немошшной, нам ево не нать.
Вот разъехалиссе оне на пусты лесы, пехнули дедку под ёлху ко окомелью. А
сын-от взел дедковы керёжа и озад с има петаецце. Отець сына воспрашиват:
- Ты пошто дедкова кережка взел? Не нать нам, быват, смертны-от вешши,
оставь-ко кережа со дедком под елоцьём!
А сын-от ему в ответ сказыват:
- Дак как не нать-то? Ты, тата, скорёхонько, быват, остариссе, я тогды тя во
дедковы-то кережа пехону, да на тайболу-то, на пусты-то лесы сповезу.
Оццю стало порато совессно. Повалили оне с сыном свово дедку во кережа и
всема домой воротилиссе.
С тоех пор-от, сказывают, все люди старикофф поцитают, во домах дёржат до
самой ихнёй смерти.
Царь-жорново
Жили досель старик да старуха,
ростили оне горох. Прилетела сорока стала горох клевать, а старик-от со
старухой ей споймали, хотели с сороки уху варить (с ей, сказывают, порато
скусна уха). А сорока стала конацце целовецьём голосом:
- Спустите-ко мя скоре-то, я вам-от горох на хвосту принёсу.
Старик со старухой сороку-то и спустили.
На другой-от день прилётела сорока, горох на хвосту принёсла. Горошина с
хвоста скатилассе, да пала во шшелину, в подпольё. Старик со старухой ей
достать не смогли. А горошина стала рости, росток проторил польё, вышел
скрозь потолоцьё. Гленули старик со старухой, а из ихнего дому до нёбу
вызнелссе Царь-горох.
Старуха старика стала обрежать:
- Поди-ко возьми пестёрь, да ползи-ко наверьх, нарви-ко гороху.
Старик полз-полз, дополз до самого нёба. Цюет, цто елако шорцит? Гленул
середка типушьё, а тама-ка шорцит Царь-жорново, да с носка жирьё сыплецце.
Про цего цёловек подумат, тако жиро и будёт. Вот старик-от стал старухи вниз
крицять:
- Старуха, цево нам нать-то?
А старуха отвецят:
- Нать гороху на горошницю.
Поставил старик пестёрь ко жорнову носку, полнёхонек гороху насыпал, да вниз
ко старухи пополз. Снелссе наземь, все старухи обсказал.
А старуха как спрознала про Царь-жорново, стала старика корить:
- Пошто те серебра-то пестёрь было не взеть? Воротиссь-ко скоре наверьх.,
возьми-ко серебра.
Полез старик, набрал пестёрь серебра, вниз сверзилссе, а старуха опеть корит
ево:
- Пошто те золота-то пестёрь было не взеть? Воротиссь-ко скоре наверьх.,
возьми-ко золота.
- Полез старик, набрал пестёрь золота, вниз сверзилссе, а старуха опеть
корит ево:
- Воротиссь-ко скоре наверьх да забери-ко само Царь-жорново.
Полез старик, а Царь-жорново велико, в пестерь не влезат. Обвезал он ево
коростегой, взел ей во зубы, да стал спускацце.
Старуха видит, страрик ползет, а жорново не видит. Вот она стала старика-то
корить, да лаять:
- Ты пошто не взел-от Царь-жорново, ползи назад!
А старику отвецять ей некак, в зубах-от у ево жорново веснет. Старуха
старика лает, да костерит, вот он ей и крицит:
- Взел-от я жорново!
Тут Царь-жерново на земь пало, да растресталосcе на меленьки камешоцка.
В
НАЧАЛО СТРАНИЦЫ |
